ИЗ ИСТОРИИ: дата

Близнец мая.
К 90-летию со дня рождения поэта Якова Хозиева

…Уже три с половиной года прошло с тех пор, как нет рядом с нами Георгия Тедеева. Прозаика, драматурга, блестящего переводчика нартского эпоса, ответственного секретаря журнала «Дарьял» и постоянного автора «СО». Человека, у которого пишущая молодежь республики училась не только присущей ему жесткой творческой требовательности к себе, но и его отношению к самой жизни. Простоте, искренности, скромности, твердости убеждений, жгучей нетерпимости ко всему, что нашу жизнь уродует, – к человеческой подлости, жестокости, шкурничеству и лжи. Писателя, строки наследия которого убеждают, что противостоять гибельной «расшатанности века», в эпоху которой нам выдалось жить, можно лишь одним путем: сохранив и приумножив в себе человечность, нравственное мужество и духовную чистоту, добро и любовь…
Сегодня «СО» публикует материал из литературного архива Георгия Тедеева, посвященный памяти замечательного осетинского поэта Якова Хозиева, чье 90-летие республика отмечает 8 февраля. Материал, в котором его автор выступает не только как историк осетинской литературы, но и как яркий публицист с четко выраженной нравственной позицией, взволнованно размышляющий о том, какие пути и ориентиры наша литература и наше общество сегодня выбирают…

Феномен ослепительной литературной вспышки с фейерверком талантов, в звездном сиянии засверкавших на осетинском литературном небосклоне 20–30-х годов минувшего столетия, еще ждет своего объяснения. Но и среди этих звезд были особенные, которые разгорались не по дням, а по часам, наливаясь богатырской мощью. И в их числе Яков Хозиев светил по-особенному ярко.
Судьба отметила его высоким поэтическим талантом, почему-то вместе с этим отмерив ему, наравне с блистательными собратьями по литературе М. Камбердиевым и Х. Калоевым, такой короткий, роковой, по сути, срок жизни в 22 года, что в этом следует усматривать некий особый замысел неба, еще нами не разгаданный. Между тем, каждый из этих отмеченных обещал вырасти в литературный столп, надежную и гармоническую опору для любой литературной конструкции, начиная со сложного, со многими сюжетными ответвлениями романа и кончая изящным, как изделие ювелира, стихотворением. Необыкновенные дети бурной эпохи, искусной на обещания, они демонстрировали избыточную энергию, соединенную с долговременным вдохновением, этим свидетельством силы, неистощимой, подобно солнечному горючему. Кажется, это о них повествовал их древний гениальный собрат, один из безымянных творцов «Сказаний о нартах» – «Сау болат ёмё цъёх болатёй д’авдён, уёйыджы рагъдзарм гёрзытёй – д’авдёнбостё», то есть такой народился могучий младенец, что колыбель его откована из черного и серого булата, а привязан он к ней ремнями, «из спинной кожи уаига вырезанными».
Якова Хозиева, выходца из Туалии, этого благородного края Осетии, столь богатого на таланты, заметили сразу. У него не было долгого и изматывающего ожидания у входа в осетинскую литературу, этого вредного томления, на которое спустя десятилетия обрекали молодого автора утвердившиеся на осетинском литературном Олимпе литераторы – отчасти из осторожности (а вдруг молодой и горячий автор покусится на девственную идеологию!), отчасти из ревности, этого нашего национального проклятия, столь разорительного для нас во всех сферах нашей общественной жизни, что вред от него сравним лишь с мором или истребительной войной.
Уже в Северо-Осетинском пединституте, в студенческом журнале «Ног талатё» («Новые побеги») одно за другим появляются стихотворения юного поэта, выделявшиеся среди прочего литературного материала подобно живым цветам среди искусственных, свидетельствуя о громадном потенциале их автора, уже пытавшегося порвать сковывавшие его «ремни, из спинной кожи уаига вырезанные».
Раннее взросление, характерное для молодежи той эпохи, особенно поражало в наиболее талантливых ее представителях. Так, Яков Хозиев жадно усваивал достижения русской и мировой литературы и, конечно, сам рос соответственно, так что никого из хорошо знавших его людей, – а среди них был сам Нигер, – не удивлял этот богатырский рост. То есть, не казались неожиданными ни его переводы на осетинский, столь квалифицированные, будто это был умудренный долгим опытом профессионал, ни собственные его русские стихи, которые газета «Пролетарий Осетии», – так называлась наша сегодняшняя «Северная Осетия», – печатала весьма охотно. Совершенно естественно, будто на языке оригинала, зазвучали на осетинском в его переводах Пушкин, Руставели, Лермонтов, Горький, Толстой, Чехов, сказочники Пьерро и братья Гримм и другие авторы мирового значения. Оказалось, что осетинский язык не испытывал ни малейших затруднений в выборе изобразительных средств для передачи могучих чувств и мыслей великих деятелей других литератур.
Это был период вулканического извержения радостных чувств, вспышек мощного душевного света и подготовки к великому поприщу, так что жизненной установкой молодого поэта стала весенняя формула:
Кён рухс ёдзух,
Кён алкём рухс,
Куыд нё уа талынг
мурдёр! –
«Светить всегда, светить везде, до дней последних донца!» – из стихотворения В. Маяковского, столь блистательно переведенного Яковом Хозиевым на родной осетинский.
Нигер, доброжелательный, как всякий талантливый человек, опекал необыкновенное литературное дитя. И, кажется, никто лучше него, радостно ошеломленного этим весенним свечением молодого поэта, не сказал о нем лучше: «Яков – близнец мая». Но это случилось позже, когда молодого поэта поглотили воды Терека, любимой им реки, бурной, неукротимой, рвущейся на простор, под стать самому Якову.
Да не смутит нас сегодня, после пережитой нами переоценки ценностей, которую мы вели и, кажется, все еще ведем с каким-то гибельным вдохновением, не заставит отвести любопытного взгляда от поэзии Якова Хозиева то обстоятельство, что в произведениях вдохновенного поэта часто мелькают слова «Октябрь», «социализм», «Советы». Что «красный цветок», с таким поэтическим искусством им выписанный, превратился для него в символ вечной юности и многообещающей весны. Что поэт, эта чистая душа, каждой жилкой своего горячего сердца воспринял милосердные, позаимствованные у христианства идеи, заключенные властью в жесткие социалистические лозунги и политические принципы. Откуда ему, юному и доверчивому, было знать, что жестокостью конструкций будет удушено живое зерно лозунга, а политические принципы со временем обнаружат такую негибкость, что в течение долгих десятилетий будут позволять лишь вытягиваться в струнку и бормотать: «Слушаюсь и повинуюсь». Не мог знать поэт и того, что алевшая на востоке заря, предвещавшая светлый солнечный день коммунизма, обернется заревом державного пожара, от которого потрескается и расколется на части монолит, называвшийся «Советский Союз», что, впрочем, не будет еще означать ни угасания этого пожара, ни нашего возрождения в национальных углах распавшейся державы. Мог ли он полагать, что мы, его потомки, так и не проявим достоинства, и потому, однажды эффектно отрекшись от «цветной» идеологии, вновь, после красной мутации нашего парламента, извлечем из тайников красные свидетельства нашей лояльности по отношению к призраку?
Впрочем, кто без греха – пусть бросит в юного поэта камень, не забывая, однако, при этом, что спустя много лет после гибели Якова Хозиева многие из тех, кто сегодня решится упрекнуть его, лишь устами своими чтили идеологию власти, сердце же их далеко отстояло от нее, что, между прочим, не мешало им слагать гимны призраку, бродившему по державе и так и не обросшему плотью.
А пока согласимся, что только чистый, как дитя, двадцатилетний юноша в жажде жизни и переизбытке чувств мог воскликнуть:
Сырх дидинёг,
Байриай!
Нё уалдзёджы риуёй
Ды Бонвёрнау худгёйё
Сдардтай дё сёр! –
То есть, приветствую тебя, красный цветок, из лона весны поднявший голову, сверкая подобно Венере! Надо согласиться и с тем, что если не проецировать нашу историческую боль на это стихотворение, названное автором «Красный цветок», – возможно ведь и такое его прочтение, и чем дальше, тем эта возможность будет только увеличиваться, – то «Красный цветок» следует признать одним из лучших произведений Якова Хозиева. В нем все – и внутренняя свежесть алой чашечки в окружении алых же, точно заря, лепестков, и тонкий аромат цветка в бисере росы вместе с бодрящей прохладой – исполнено высочайшей поэзии. Впрочем, в разряд высоких образцов осетинской поэзии попадают и «Полночь», и «Вспоминая Добролюбова», и «Черный день», и несколько других, которым лояльность их автора по отношению к власти нисколько не мешает быть шедеврами.
Да и откуда это, собственно, пошло, что литература непременно должна находиться в оппозиции к власти? Не наше ли это исконно российское представление о литературе? И не продиктовано ли оно тем, что жизнь наша так основательно лишена всякого достоинства, что постоянная униженность личности становится ее естественной средой обитания – как отравленный воздух, как грязь вокруг, как вечная неустроенность наша, словно мы являемся кочевниками на земле собственного Отечества? И почему следует в этом винить власть?
Но если этого не делать, то не является ли оппозиционность нашей литературы следствием наших же собственных недостатков, когда, согласно пословице, бессмысленно пенять на зеркало? Ведь мы так и не усвоили тысячелетнего опыта, из которого следует, что народ – все равно что девушка. Что позволяет он с собой делать, то и делают с ним цари, генсеки, президенты и кто угодно, если на то у них имеется власть выше некоего предела.
Не пора ли уже оглядеться вокруг и спросить себя – не на освоенности ли этой грубой истины воздвигнуто благополучие многих народов Европы и Америки, которые едва ли и поймут, что значит оппозиционность литературы, ибо для них обыденны примеры совершенно противоположного свойства?
Ведь вот и Маяковский сказал: «Светить всегда, светить везде», а не только вдали от власти. А Пушкин, обращаясь к поэту, напоминает: «Ты царь: живи один. Дорогою свободною иди, куда влечет тебя свободный ум», то есть опять-таки совсем не обязательно для поэта становиться в позу оппозиционера, потому что глаголом жечь сердца возможно всюду.
То есть поэт прежде всего должен быть свободен, а стесняем лишь единственной цепью – совестью, творя при этом по вере, потому что искренность есть горячая кровь поэзии. Яков Хозиев верил, и потому в нем не было лукавства. Это ли не простится ему в будущих поколениях? Тогда не следует им завидовать, потому что они тоже будут полагать, подобно нам, что зеркало, в которое они будут смотреться, кривое.
Мы же, уже основательно побитые жизнью, являвшиеся свидетелями крушения того, что современные пророки – теоретики идеи – называли будущим всего человечества, полагавшие диалог между разномыслящими людьми слабостью, а нетерпимость – признаком идеологической чистоты, мы, уже взрослеющие, должны сказать Якову Хозиеву, этому свидетельству нашего национального потенциала, ни одной строчки не написавшему по лжи, не по вере своей, – ты навсегда вошел в осетинскую литературу…
«Вера твоя спасла тебя»…

---