ИЗ ИСТОРИИ: как это было

Вечер у Идриса Базоркина

(Окончание. Начало в номере за 22.05.07 г.)
Отвергнутые, но истинные…
Мои поиски «дипломатов» среди власть имущих были не просто донкихотством, а «наколдованной наивностью». В тот ответственный час, когда сгущались грозовые тучи над Осетией, нужно было задать себе элементарный вопрос: кто способен быть рядом с народом, когда последнему угрожает опасность? Нужно было вспомнить своего кумира – великого историка В. О. Ключевского, писавшего: «Назначение интеллигенции – понимать окружающее, действительность, свое положение и своего народа». В этих словах русского ученого была формула, которую необходимо было взять за основу, чтобы решать сложную задачу. Конечно, интеллигенция слишком разная… Такой она была и во времена В. О. Ключевского. Он ее делил на «людей с лоскутным миросозерцанием», на «сектантов с затверженными заповедями, но без образа мыслей» и на «щепки, плывущие по течению…». Есть рынок, на котором покупают «ученость»: за 50 долларов становятся академиками… Странные расценки… Пусть читатель простит за самонадеянность, но решаюсь сказать – в чиновниках не разбираюсь, но в учености достаточно сведущ; больше всего людей со степенями в гуманитарных науках, и меньше всего ученых именно в этой сфере.
Я позвонил одному из самых надежных моих учеников – Руслану Бзарову. Хорошо знаю, как близко он принимает к сердцу все, что касается Осетии. Руслану ничего не надо было объяснять. Я телеграфно коротко сообщил ему суть дела и назвал имена, которые меня больше всего интересовали. Разделяя мой выбор, Руслан освободил меня от дальнейших хождений. Он сообщил Ахсару Кодзати, Васо Малиеву и Борису Гусалову, что им предстоит вести переговоры с ингушской делегацией, заодно посвятив их в тему обсуждения. Имена этих писателей хорошо известны. Это освобождает меня от оценок. Скажу только – несмотря на то что живут на нищенские доходы, с моей точки зрения, они самые свободные личности и, может быть, поэтому должны быть отнесены к самым богатым. Они уж точно истинные… и христиане, и мусульмане, и самые последовательные пацифисты и миротворцы.
Трудный диалог с Идрисом Базоркиным
К Базоркиным мы пришли в 6 часов вечера. Соблюли европейскую точность; в правилах горцев – «подчеркнутое» опоздание. Нас уже ждали. Это было хорошо заметно. Идрис Муртузович был в парадном костюме. Он сидел на диване за широким и длинным столом. В большой квартире стояла какая-то особая тишина. Она не угнетала, но и не создавала хорошего настроения. Зато были неожиданные впечатления и неясности. Массивный диван, стол, просторная комната и величественная фигура хозяина бросались в глаза своей гармонией. Никогда не видевший ингушского патриарха, я был удивлен его внешним видом. Позже, когда мы стали «осваивать ситуацию», позволил себе бестактное признание. После извинений обратился к Идрису Муртузовичу и откровенно сказал, что при чтении романа «Из тьмы веков» он «рисовался» в моем воображении как типичный представитель своего народа, а в реальности вижу совсем другой образ – классического европейца. Идрис вежливо отнесся к моей «дерзости» и пояснил, что в его родословии была француженка. Не скрою, я был рад, узнав этот важный факт из биографии Базоркина. Но это все было позже.
Общение началось с другого – я представил членов нашей делегации. Неожиданным для меня в этой церемонии было появление в составе нашей делегации чиновника. Он пришел к Базоркиным вместе с Юсупом. Из этого я заключил, что руководство республики было осведомлено о приготовлениях, проводившихся в Назрани. Очевидно, оно знало и о предстоявших переговорах нашей «самодеятельно» созданной делегации. Примкнувший к нам чиновник хорошо был известен в Пригородном районе. Во времена Одинцова он играл ключевую роль в распределении земельных участков ингушам. Делегаты съезда Конгресса горских народов из Ингушетии жаловались, что этот «чиновник», работавший в Пригородном районе, выделял им участки, беря с них мзду – за каждый участок по 5–6 тысяч рублей. За это несколько позднее по ходатайству «Стыр ныхаса» глава республики А. Х. Галазов освободил его от работы. Появление нежданного «дипломата» у Базоркиных – будто бы в составе нашей делегации – вызвало у нас реакцию молчаливую, но выразительную. Чиновник это почувствовал и отвел себе роль «наблюдателя».
Формальности нашей встречи были исчерпаны. Недоумение вызывало главное – отсутствие самой ингушской делегации. Мы ожидали объяснений, но было видно, что хозяин дома не собирается поднимать эту тему. Он увлекся воспоминаниями о Георгии Малиеве и рассказывал Васо Малиеву о том, в каких добрых отношениях был с его отцом. Я воспользовался завязавшейся теплой беседой Идриса Муртузовича с Васо и спросил у Юсупа, где делегация ингушей, и есть ли смысл затевать какие-либо переговоры, если перед нами всего два ингуша.
– Я как раз хотел тебе об этом сказать, – разъяснял мне Юсуп, – но выбирал момент так, чтобы нас не услышал Идрис. Так вот, – оживился Юсуп, – все в руках Базоркина, от его решения зависит – будет шествие на Владикавказ или оно не состоится.
С одной стороны, мне показалось, что вести переговоры только с одним Идрисом Муртузовичем – это самый легкий вариант, с другой – как-то не верилось в такое влияние одного человека.
Стоит пояснить роль Юсупа Б. Несомненно, что он был против ингушского похода на Владикавказ. Состоись такое, да еще с тяжелыми последствиями, автоматически оборвалась бы его карьера в Осетии. В то же время он ожидал, что сама идея о необычном шествии ингушей во Владикавказ могла бы явиться политическим давлением на Осетию. Заметно было и другое – он прочно верил, что патриарх Ингушетии будет несговорчив. Отменив шествие, ему удастся добиться выгодных условий для Ингушетии. Однако Юсуп не мог знать, как и чем закончится встреча с Идрисом. Впрочем, уверенность чувствовалась только в хозяине дома – стороннике похода на Владикавказ, к тому же наделенном организаторами шествия чрезвычайными полномочиями. Что касается позиции Юсупа, то она была слишком личной. Может быть, поэтому он в самих переговорах фактически не принимал участия.
Разговор об ингушском манифестационном шествии на Владикавказ начал я. Избегая критики такой акции, важно было узнать, с какими требованиями будут двигаться манифестанты, и самое главное – какова позиция Идриса Муртузовича, каких результатов он ждет от задуманного шествия. Стараясь сохранять спокойный тон, я спросил, есть ли у организаторов массового шествия в Северную Осетию какие-то меры, гарантирующие сохранение мира. Если да, то как понимать участие в шествии вооруженных боевиков? Хотелось бы уточнить: если во Владикавказе появятся ингуши с автоматами, то разве в Северной Осетии не встретят ваше шествие тоже с автоматами?
– Вам не кажется, – обратился я к Идрису Муртузовичу, – что ингушское шествие с боевиками ставит перед нами вопрос о войне между двумя народами, и без того обездоленными?
Хозяин дома начал издалека. Он принялся рассказывать о тяготах ингушей, пережитых ими в годы советской власти. Более обстоятельно остановился на своей убежденности в том, что «Пригородный район – историческая территория Ингушетии». Умолчал о двух важных положениях, выдвигавшихся организаторами похода, – о притязаниях на главную часть города Владикавказа и о конкретных задачах массового похода в Северную Осетию. Идрис Муртузович говорил долго. Он не был настроен на острую полемику. Однако из того, что он говорил и о чем беспокоился, создавалось впечатление, что человек, сидящий с нами рядом, укрылся за крепостной стеной, преодолеть которую не представляется возможным. Спорить с Идрисом, доказывать ему предстояло многое: что современный Пригородный район ранее был территорией алан-осетин, позже, как и вся предгорная зона, пустовал, а к концу средневековья был занят кабардинскими феодалами. Что после присоединения Осетии к России сюда стали переселяться с гор осетины и отдельные ингушские тайпы из Джейрахского ущелья, а затем в конце 40-х – начале 50-х гг. XIX в. ингушей переселили ближе к Назрани, тогда же между Ингушетией и Владикавказом расселили казаков, образовав военный кордон и обезопасив тем самым Владикавказ от ингушских разбойных набегов. Что в Гражданскую войну г. Орджоникидзе депортировал казаков численностью в 70 тысяч и отдал нынешний Пригородный район ингушам в качестве награды – «за верность Советской власти», а в 1944 году «за измену Родине» Сталин депортировал ингушей в Казахстан, и в Пригородном районе вновь поселились осетины и русские…
Рассказывать все эти исторические факты Идрису Муртузовичу, прекрасно знавшему их, было бессмысленно. Мы молчали. Паузу нарушил Ахсар Кодзати. С мягкой улыбкой и искренним расположением к хозяину дома он напомнил о Коста Хетагурове, защищавшем всех горцев, в том числе ингушей. Из слов Ахсара сама собой вытекала идея о том, что писателю волей судьбы не подходит быть заступником только своего народа. В данном случае мы, писатели, обязаны предотвратить беду, обезопасить ингушей и осетин от вооруженного конфликта. Конфликты, войны, как правило, не нужны народам, их организуют политики, заключил Кодзати. Тему о Коста Хетагурове поддержал Идрис, однако повернул ее в сугубо ингушскую сторону: «В царское время, – говорил он, – никто так не был угнетен, как ингуши».
Едва дослушав Идриса, недовольный ответом, который был дан Ахсару, Борис Гусалов темпераментно вступил в разговор и ребром поставил перед Базоркиным вопрос: «Мы должны остановить шествие на Владикавказ и тем самым предотвратить вооруженный конфликт или нет?». Ссылаясь на предыдущие объяснения, Идрис вновь повторил, что организаторы шествия не ставят перед собой цель развязывания войны. «Они, – объяснял он, – лишь собираются выразить свой протест по поводу того, что руководство Северной Осетии упорно не желает передать Пригородный район Ингушетии».
Обсуждение затягивалось. На часах было начало одиннадцатого. Мы все больше и больше теряли перспективу добиться каких-либо договоренностей, приостанавливающих планы инициаторов шествия. Несмотря на это, продолжали так же спокойно, как в самом начале, говорить об острых проблемах осетино-ингушских отношений. Однако в комнате, где мы сидели, незримо накалялась обстановка. В нашей небольшой делегации самым младшим был Руслан Бзаров. Соблюдая традицию, он внимательно слушал всех, но не участвовал в полемике. Когда же Руслан почувствовал, что подошла к концу бесполезная, казалось, дискуссия, он принес извинения Идрису Муртузовичу и, продолжая обращаться к нему, сказал об очень важной стороне темы:
«Когда государство разваливается и обществу грозят безвластие и анархия, а мы накануне этой анархии, то такие требования, как территориальные, ведут не к решению спорных вопросов, а к вооруженному конфликту». «Никто не станет отрицать, – продолжал Руслан, – что ингушское шествие на Владикавказ – это не что иное, как силовой метод разрешения проблемы, ведущий нас к тяжелым событиям». Руслан продолжал развивать свою мысль о риске, которому организаторы шествия подвергают два народа, как в это время в комнату к Идрису зашла его дочь Аза. Услышав последнюю фразу Руслана, она бросила реплику: «…вам, осетинам, нечего бояться, вам Дзасохов поставляет вагонами оружие». Мы все промолчали, хотя каждый из нас хорошо знал, что Северная Осетия, над которой нависла угроза войны, оставалась безоружной; если что-то и было, то отправлялось в Южную Осетию, ведшую неравную войну с грузинскими войсками...
Но вернемся к нашим переговорам с Идрисом. Мы были в том положении, когда каждый испытывал ощущение, что сказано все, нет уже слов повторять одно и то же, доказывать, что «война – плохо, мир – лучше», не было смысла. Лично мои нервы сдали… В состоянии срыва я сказал в укор: два вейнахских народа, чеченцы и ингуши, в последние годы до опьянения вдохновлены идеологией войны. При этом чеченцы избрали себе в качестве образа врага Россию, ингуши оказались «скромнее» – они искренне верят, что главный их враг – Осетия. Эти два очевидных факта – не только признаки «дикой одурелости», но и неизбежности войны – чеченцев с Россией, ингушей с Осетией. Если представители осетинской интеллигенции не могут найти мира у патриарха Ингушетии, то это означает, что мы прочно стоим на пути к кровопролитию. Что же до оружия, якобы поставляемого в Осетию, то нам, пришедшим к вам с миром, об этом ничего не известно, мы точно знаем только одно – осетины умеют воевать и, может быть, поэтому никогда не нападают на своих соседей.
Миротворческий монолог Азы Базоркиной
Я думал завершить громкой фразой нашу встречу. Оставалось соблюсти формальности – поблагодарить Идриса Муртузовича за прием, беседу и принести ему наши извинения за беспокойство. Я собирался также вручить ему два тома сочинений Набокова, прихваченных для него из своей библиотеки. Я уже встал, чтобы приступить к «любезностям» в адрес несговорчивого хозяина, как тут же открылась дверь комнаты, в которой мы провели весь долгий вечер. Дверь, пока мы были у Базоркиных, все время оставалась приоткрытой. Мы не только замечали это, но и понимали, что члены семьи Идриса проявляют немалый интерес к ходу наших переговоров. В комнату вошла Аза, супруга Идриса Муртузовича. Мы видели ее вечером, когда пришли к Базоркиным. Аза нас встретила и проводила к своему супругу. Трудно для такой женщины, как Аза, определить возраст. Но если бы в известной фразе «дама, приятная во всех отношениях» не было двусмысленной фривольности, ее вполне можно было бы отнести к супруге Идриса Муртузовича. Она стояла, сделав от двери не более шага. Мы сразу обратили внимание на ее глаза. Взгляд выражал и смущение, и тревогу.
Волнуясь, Аза в состоянии нервного напряжения спешила принести свои извинения за «вторжение в мужской разговор». В этой традиционной для женщин северокавказских обществ манере «просить прощения», когда они входят в комнату, в которой мужчины обсуждают важные проблемы, не было тривиальности. Было видно – хозяйка дома искренне расположена к нам. Вначале я обрадовался, подумал: при ней выражу наши благодарности Идрису Муртузовичу. Но встревоженное лицо Азы настораживало. Мне вдруг показалось: Аза напомнит нам, что уже поздний час, и хозяину дома, изрядно уставшему, пора идти на отдых. И тут же я понял, что спешу с выводами. Все женщины хранят в себе загадочность, непостижимую для мужчин.
Обращаясь к нам, Аза призналась, что весь вечер семья просидела в коридоре, вся обратившись в слух. После этой фразы я вновь подумал о худшем – о новом «адвокате», защищающем поход на Владикавказ. Я даже успел представить ее в образе впереди идущей участницы шествия. В свое время мне говорили, что Идрису Муртузовичу в его общественно-политической деятельности активно помогает дочь Аза. Это обстоятельство дало мне повод подумать, что и супруга Аза также причастна к роли своего мужа в политической жизни Ингушетии.
Но вот наконец первые слова Азы, которых никто из нас не ожидал: «Вы обсуждаете вопрос, – сказала Аза, – от решения которого зависит главное в нашей сегодняшней жизни, а именно – сумеем мы сохранить мир между двумя народами или же дадим волю тем, кто в своих корыстных целях хотел бы, чтобы пролилась кровь невинных людей. Мы, ингуши и осетины, – настолько малочисленные народы, – продолжала Аза, – что спорить о землях и утверждать, что кому-то из наших народов не хватает в России территории, – бессмысленно».
Посмотрев в нашу сторону, Аза обратилась к своему супругу:
«Я внимательно слушала гостей, – и, немного понизив голос, так, словно должен слышать только Идрис, продолжила. – Они просят только одного – мира и для своего народа, и для ингушей. Ты молчаливо отказываешь им в этом. Разве организаторы шествия во Владикавказ, отправляющие к осетинам детей, женщин и стариков с вооруженными боевиками, пытались вместо всего этого вести с Северной Осетией мирные переговоры? Они не хотят никаких переговоров! Им нужна война. Нашли и способ ее начать…».
В комнате воцарилось безмолвие. Никто «не смел» произнести ни слова. Говорила только Аза. Идрис, наклонив голову к столу, смотрел в одну точку.
В полной тишине Аза сказала о главном, что ее тревожило: «Я мать и не нахожу себе места, когда думаю о том, что дети могут оказаться под угрозой войны. Я готова жить со своими детьми на улице, в палатке, где угодно, лишь бы они были в безопасности. Я прошу тебя, подумай о детях, о молодых людях, которые готовы идти по опасному пути по совету старших, в том числе по твоему совету. Грех развязывать их руками войну».
С этими словами, обращенными к мужу, Аза уходила из нашей комнаты – неторопливо, не поворачиваясь к нам спиной. Она плотно закрыла за собой дверь…
Я ничего не знал, ничего не знаю и сейчас об этой женщине. Признаюсь, все, о чем она говорила, смог воспроизвести лишь по памяти. Несмотря на это, я остался в уверенности, что Аза хорошо образованна, у нее превосходная культура мышления, что она, несомненно, достойная жена патриарха Ингушетии. В отличие от нас, Аза, обращаясь к Идрису на прекрасном русском языке, не отвлекалась на второстепенные сюжеты. Банальная истина, но хочется ее напомнить: одно и то же слово каждый произносит по-своему, с иным смысловым наполнением, с собственной интеллектуальной нагрузкой. Аза обращалась к своему супругу столь проникновенно, будто она впервые его просит о чем-то слишком важном. И мне показалось, что она удивила не только нас, впервые ее слушавших, но и своего мужа.
Аза ушла, все молчали. Оставшиеся сидеть в просторной комнате – и сам я в их числе – вдруг показались мне как-то мельче, незначительнее, беспомощнее… Даже огромный Идрис Муртузович выглядел в моих глазах невысоким ростом, слабым, нуждающимся в защите… Выражение на лице писателя было уж очень грустное… Теперь-то знаю, что тогда его мучило и отчего, не обращая внимания на нас, он упорно молчал. Но тогда, в те тягостные для него минуты, я не догадывался о главной причине его удрученного состояния. Я постоянно посматривал на него в ожидании первых слов, которыми он нарушит тишину.
Я до сих пор не знаю, какие мысли посещали головы моих коллег, пришедших к ингушскому писателю за миром и теперь погрузившихся в томительное молчание. Что же до меня, то, отвлекаясь от Идриса, я возвращался к своему главному впечатлению – был покорен чистотой морали, ясностью мысли, женской умудренностью и добродетельностью Азы.
Наконец, не поднимая склоненной головы, Идрис заговорил… Каждый из нас ждал, что он не уйдет от главного события, происшедшего на наших глазах в тот памятный вечер. Но он ушел… Он вспомнил своего друга довоенных лет. Им был некий Шанаев, осетин. Идрис скупо сообщил, что Шанаев по профессии был врачом, увлекался поэзией, жил в бедности. Подняв высоко голову, Идрис предложил для нас продекламировать отрывок из поэмы Шанаева. Мне подумалось, что это добрый знак. Идрис читал тихо – так, будто для себя. Но это не наносило ущерба тексту поэмы, напротив, оттеняло ритмику превосходного стиха. Относительно ровное чтение, однако, продолжалось недолго. Было заметно, как менялся его голос, а вместе с этим тускнели строки поэмы. Я, пожалуй, ближе всех сидел к писателю. За сбивчивостью в чтении Идриса проступало острое нервное напряжение. Я перестал слушать чтение. Меня больше беспокоило состояние Идриса. Я помнил, что писатель был болен. Он встал с кровати, чтобы принять нас. Конечно же, он очень устал. Но ни болезни его, ни усталости не было заметно… Драматизм происходящего был связан с чем-то другим. Идрис продолжал декламировать поэму. Память ему не отказывала, она была в полном его подчинении. Поэма отложилась в его памяти точно так же, как и тяжелые 30-е годы. Идрис незаметно для себя перестал сопровождать слова поэмы своими интонациями. Видно было, что он думает о своем и полностью отрешился от содержания стихов.
Я ничего не помню из того, что он читал, в памяти не осталось ни одного слова из текста поэмы. Моя мысль напрягалась над единственным вопросом: что происходит с Идрисом, богатырски сложенным, обладающим необычайной волей? Весь вечер он был поистине патриархом Ингушетии. Именно своей волей, а не аргументами и не благоразумием, Идрис смог отвести все наши доводы, приводившиеся для того, чтобы убедить его отменить шествие на Владикавказ. Но произошло что-то важное, нам совершенно непонятное – Идрис как будто перестал быть похожим на себя… Захотелось позвать женщин, чтобы они помогли ему и вывели его из «психологического криза». Но я не решался это сделать и не сводил с него глаз… Вследствие неведомых нам переживаний по широкому и открытому лицу Идриса Муртузовича покатилась крупная слеза. Редкие слезы на щеках он старался не замечать. Он позвал дочь Азу и неслышно ей что-то сказал. Как только дочь ушла, я так же тихо извинился перед Идрисом, сказал, что мы слишком засиделись и утомили его. «Нет, нет, вы не торопитесь уходить, мы сейчас все решим», – спокойным тоном, с посветлевшим видом пояснил мне Идрис. Заговорили о чем-то между собой наши писатели. Идрис молчал. Он ждал возвращения дочери. Стало ясно, что отец ей дал какое-то поручение. В комнату вошла супруга Аза с большой скатертью и стала накрывать ею стол. Это прояснило ситуацию. Если ведутся переговоры о войне или мире, на столе ничего не должно быть, даже скатерти. Аза расстилала скатерть молча, внешне в ней ничего не изменилось, она продолжала оставаться сосредоточенной и немного печальной. Аза принесла посуду для чая и сладостей. В это время вернулась дочь. На этот раз отец и дочь говорили по-русски. Дочь сообщила, что из тех, кого «назвал ты», оказались на месте только двое, другие уехали в Москву. «Они в дороге», – добавила Аза. Идрис Муртузович перечислил еще несколько имен, чтобы Аза по телефону оповестила их о его решении. Дочь спешно ушла.
Все теперь стало понятно. Ингушская делегация, которая должна была вести с нами переговоры, не собиралась отменять шествие на Владикавказ. Она отказалась от встречи с нашей делегацией и уехала в Москву «за поддержкой». Я не удержался и в деликатной форме спросил Идриса, может ли он что-либо еще изменить, вероятность шествия, наверное, еще велика...
Писатель лаконично ответил: «Если шествие состоится, то теперь только через мой труп». Фраза прозвучала с такой уверенностью, что мне подумалось: не в такой ли категоричной форме он поручил дочери передать своим соратникам свое твердое решение об отмене похода на Владикавказ? Нельзя было не позавидовать Идрису Муртузовичу и степени его влияния в Ингушетии.
Мы сидели за столом, на котором уже были чай и сладости. Я ничего не помню из угощения, которое Аза аккуратно расставила на столе. Я даже не помню, пил ли я чай или какого цвета была скатерть, в памяти сохранилось только, что посуда на столе была красивая.
Я был убежден – никакого шествия на Владикавказ теперь не последует. Я размышлял о трагической судьбе Идриса. В этот вечер он навсегда уходил из «тьмы веков», в которой все еще есть силы, господствующие среди части его соотечественников и видящие перспективы в войне с соседним народом. В тот ноябрьский вечер мы, осетинские делегаты, пришли к Идрису Базоркину, чтобы предотвратить опасную затею с походом на Владикавказ. Наши заботы ограничивались только этим. Для патриарха Ингушетии вопрос стоял гораздо шире. Отменяя шествие на Владикавказ, он одновременно возвращался к оценке собственной роли среди верховенствующих сил в ингушском обществе. Его тревожили не только проблемы, которые ставили перед ним мы, не только то, о чем ему в этот вечер при нас говорила Аза, но и очень важная сторона его долгого жизненного пути – любовь к своему народу, которому он посвятил все свое творчество. Время и события, не считающиеся с судьбами людей, расторгали его с главным смыслом его жизни. Весь драматизм его судьбы заключался в том, что личная образованность, широта кругозора, принадлежность к гуманитарному творческому сословию, как и многое другое, пришли в противоречие с обществом, где тайповая знать все еще самоутверждалась посредством агрессивной идеологии с мифологическим образом врага. Идрис пребывал в сфере этой ксенофобской идеологии вовсе не потому, что ее разделял. Он надеялся сохранить себя вместе с обществом, из которого черпал богатейший материал для своих произведений. Но Идрис Муртузович Базоркин на основе того самого народного источника слишком перерос тех, кто еще придерживается политических установок тайповых лидеров. На склоне лет творческая и обычная житейская судьба поставила перед ним жестокую задачу. Не мы, представители осетинской интеллигенции, пришедшие в его дом, толкнули Идриса к тому, чтобы он покинул общество, в котором кипели страсти, угрожавшие его народу. Можно себе представить, сколько бессонных ночей, сколько самых разных мыслей, вызывающих тяжелые переживания, посещало седую голову Идриса. Аза, его супруга, наверняка хорошо знала главную причину болезни своего мужа. Нисколько не сомневаюсь – тема «что делать?» для Азы и Идриса становилась главной. Иначе Аза никогда бы не позволила себе зайти в мужское «собрание» и сказать свое веское слово. То, о чем говорила Аза при нас, – это наверняка были размышления, тревожившие самого Идриса. Решение Идриса об отмене похода на Владикавказ фактически объявила Аза, которая слишком хорошо знала о личной драме своего мужа. После «монолога» Азы Идрису Муртузовичу уже не понадобилась такая формальность, как объявление нам о своем решении, – если не считать фразы, которую он озвучил мне одному: «Поход на Владикавказ состоится только через мой труп».
Клятва
От Базоркиных мы вышли поздно, ближе к полуночи. Нельзя сказать, что у всех, кто расставался с этим необычным вечером, было приподнятое настроение. Кроме нервной усталости, мы уходили, испытывая тяжелое чувство. В тот вечер каждый из нас почувствовал близость вооруженного противостояния двух народов. Мы понимали: отмена Идрисом Базоркиным шествия на Владикавказ – это всего лишь временный успех. Поездка ингушской делегации в Москву была знаковой. Вряд ли она могла быть безадресной. Нетрудно понять: в Москве появились некие политические силы, заинтересованные в военном конфликте между Ингушетией и Осетией. У Базоркиных мы эту тему, естественно, не обсуждали. Но было видно, что не только хозяин дома, но и две Азы более реально, чем мы, представляли, сколь неотвратима бессмысленная война между двумя народами. Мы ничего не говорили друг другу, но наши хозяева воочию видели, с каким тягостным настроением мы покидали поистине цивилизованный дом; в этом доме можно было обсуждать проблемы любой сложности.
Уходя, нам предстояло спуститься с седьмого этажа, выйти во двор к нашим машинам. На этом пути нас провожали две Азы. Они живо говорили на второстепенные темы и явно выражали свое теплое к нам отношение. Во дворе мы стояли группой, похожей на «добрую компанию». И здесь вновь проявила свою незаурядность Аза – супруга Идриса. Она предложила всем встать в круг, взять друг друга за плечи, поднять глаза к небу, молча помолиться Богу, поклясться Его именем, бороться до конца за сохранение мира между Ингушетией и Осетией. Мы послушно и с доброй надеждой дружно встали в круг, взяли друг друга за плечи и в безмолвии погрузились в таинство клятвы. Звездное ноябрьское небо, глядя в которое мы молча обращались к Богу, было покрыто легкой пеленой тумана.
Эпилог
Прошел ровно год. Утром 31 октября 1992 года, в субботний день, я собирался ехать в горы. По пути зашел на кондитерскую фабрику, к ее директору Ю. Туаеву. Он мне сообщил, что ночью ингуши расстреляли осетинских милиционеров, и, похоже, предположил Туаев, что ингуши продолжат стрельбу. Я подумал, что, может быть, стоит быстро подготовить текст обращения к ингушам о прекращении вооруженных действий и предложить подписать его Идрису Базоркину. Это была совершенно наивная идея, однако, ничего не зная об обстановке, я стал звонить А. Галазову, главе республики в то время. Секретарь на мои настойчивые звонки отвечала, что Галазов на связи с Москвой. Наконец трубку телефона в приемной А. Галазова поднял Э. Каргиев. Когда я объяснил, о чем хочу просить главу республики, Каргиев разъяснил мне, что уже идут военные действия, поздно и бесполезно обращаться к ингушам, отряды которых заняли в Пригородном районе важнейшие коммуникации. Я позвонил к Базоркиным. Мне ответила дочь Идриса Аза; плача, она сообщила, что Идриса Муртузовича вместе с семьей «забрали утром», и что она не знает о них ничего.
Я пытался ее успокоить и пообещал, что через час мы к ней придем. Вскоре Руслан Бзаров, Борис Гусалов и Ахсар Кодзати пришли в кабинет к Ю. Туаеву. Покойный Юра был знаком с семьей Базоркиных, и вместе с ним мы все направились к Азе. По дороге к Азе я вспомнил о тактике ингушских лидеров. Если годом раньше, когда готовилось шествие во Владикавказ, все ингуши, проживавшие во Владикавказе, дружно покинули город – так, что никто из «неингушей» не только не узнал, но и не заметил их массового отъезда. Я хорошо представил, как перед началом боевых действий ингушские лидеры позаботились о всеобщем исходе ингушей из Северной Осетии. Невольно возникал вопрос: почему же Базоркины остались в Осетии? В качестве ответа я допускал два варианта: 1) или ингушские лидеры, зная, что Идрис был против войны с Осетией, не сообщили Базоркиным о своих планах; 2) или Идриса поставили в известность о дате войны, но он решил не ехать в Ингушетию.
Мы, идя к дочери Идриса Муртузовича, совершенно не были обеспокоены судьбой ингушского патриарха, потому что были уверены – в Осетии никому бы и в голову не пришло совершить что-либо дурное в отношении писателя, которого знали не только в Ингушетии, но и у нас в республике. К Азе мы пришли как нельзя вовремя.
Аза открыла нам дверь в состоянии полной издерганности. Ее мучила прежде всего судьба Идриса. По моей просьбе она провела меня к телефону, и я позвонил С. Хетагурову, Председателю Совета Министров. Сергей Валентинович знал не только Идриса, но и всю его семью. Аза сидела около меня и слушала телефонный разговор с Хетагуровым. Сергей Валентинович подробно объяснил, что в целях безопасности Идрис со своей семьей находится в надежном месте, что он обеспечен охраной, врачом, ему и его семье созданы нормальные условия. Он пояснил еще: руководство республики больше всего опасалось, что в провокационных целях и для разжигания войны кто-нибудь из ингушских фанатиков расправится с Идрисом Базоркиным, и чтобы такое не случилось, его поспешили спрятать.
Аза успокоилась. Мы еще сидели около телефона, и в это время к Азе позвонил кто-то из ее близких. Отвечая на вопросы, Аза насмешливо объяснила, кто ее охраняет: «Мои злейшие осетинские враги» и, довольная нашим присутствием, добавила: «Были бы все такими «злейшими», мы бы не знали бед». Мы советовали Азе не оставаться одной в квартире. Я предложил ей на время военных событий и пока все не успокоится перебраться в мою семью. Чтобы уговорить Азу, я коротко рассказал ей о своих домашних и о том, что все в моем доме будут рады ее принять. Аза, в свою очередь, сообщила нам, что одна известная осетинская семья, проживавшая в том же подъезде, где жили Базоркины, уже пригласила ее, и она будет находиться пока там.
Мы еще посидели, поговорили и расстались… Расстались… навсегда. С тех тягостных пор мне, к сожалению, ничего не известно о Базоркиных. Слышал, что Идрис Муртузович после окончания вооруженного конфликта уехал из Северной Осетии, но якобы не пожелал вернуться в Ингушетию, а поселился в Грозном.
Несколько позднее пришла весть о его кончине.
Марк БЛИЕВ.
НА СНИМКЕ: Дом, где проходила встреча.

---

ИЗ ИСТОРИИ: дата

Вечер памяти Казбека Казбекова

95-летию со дня рождения поэта, воина, ученого и педагога Казбека Казбекова был посвящен литературный вечер, состоявшийся 17 мая в Республиканской юношеской библиотеке им. Г. Газданова. Уроженец с. Христиановского, Казбек Казбеков, чей первый сборник стихов вышел в 1932 г., после окончания литературного факультета Горского пединститута и аспирантуры Северо-Осетинского НИИ стал преподавать осетинскую литературу и фольклор в пединституте.

В соавторстве с В. Корзуновым К. Казбеков написал драму по мотивам осетинского нартского эпоса «Нарт Батрадз», по которой в сентябре 1941 г. был поставлен спектакль на сцене Северо-Осетинского драмтеатра. В этом же году вышел сборник стихов К. Казбекова «Даду». В 1940 году призванный в действующую армию, он до самого окончания Великой Отечественной войны воевал на разных ее фронтах, был награжден орденами Отечественной войны I и II степеней, орденами Красной Звезды, многими боевыми медалями. В дни войны Казбек Казбеков публиковался во фронтовой печати. Демобилизовавшись, вернулся на научно-педагогическое поприще, продолжая писать стихи. В 1947 г. вышел четвертый сборник его военных стихов и поэм «Дни борьбы». Пережив трагические дни своей репрессии, Казбек Казбеков продолжал плодотворно работать в области критики и литературоведения. В его переводе на русский язык опубликовано много осетинских народных сказок, составлен сборник осетинских народных песен.
Теплыми воспоминаниями на литературном вечере, посвященном его памяти, поделились профессор Харум Таказов, писатели Васо Малиев и Измаил Айларов, ученица К. Казбекова Зара Арчегова, кандидат исторических наук Феликс Тотоев. В исполнении учащихся владикавказской средней школы № 13 трогательно прозвучали на осетинском языке стихи Казбека Казбекова.
Завершился литературный вечер концертом, в котором выступила группа студентов вокального отделения Владикавказского колледжа культуры им. В. Гергиева (кл. преподавателей Долорес Билаоновой и Анатолия Хугаева), исполнивших популярные песни осетинских авторов.
Дочь К. Казбекова Лариса Казбековна тепло поблагодарила всех собравшихся на этом вечере за память об отце, внимание к его творчеству.
З. АБАЕВА.

---